"Новая газета"
Владимир МОЗГОВОЙ,
Санкт-Петербург — Москва
04.03.2004
ЧЕЛОВЕК БЕЗ МАСКИ
Великий вратарь
«О Господи…», — сказал Николай Георгиевич Пучков, узнав, что
говорить будем о первом и победном для отечественного хоккея
чемпионате мира.
Знакомо. Ну не любит он воспоминаний. Прошлым не живет, настоящее не
принимает, в свои 74 пашет как вол, разного рода беседы считает
пустой тратой времени. В первую нашу встречу так интересно
поговорили, итог же хозяин подвел обескураживающий: «Вы отняли пять
часов моего времени». Тренирует, преподает, пишет (не мемуары —
«разве можно размениваться на это?»), торопится успеть.
Он не «был», он — есть, от этого все и идет. Время востребовало его
как великого игрока (многие считают Пучкова лучшим голкипером
отечественного хоккея) и незаурядного тренера, но ко всякого рода
эпитетам он относится, мягко говоря, скептически. Поэтому дома в
Санкт-Петербурге, в скромной комнатке на углу проспектов Мориса
Тореза и Светлановского, не найти никаких регалий и реликвий.
Есть портрет знаменитого канадского голкипера Терри Савчука,
сделанный в инфракрасном излучении — все 73 шрама рельефны, как на
маске. У Николая Пучкова, олимпийского чемпиона и чемпиона мира,
заслуженного мастера спорта и заслуженного тренера СССР, — 47
шрамов, а портрета нет.
У него прекрасное, скульптурной лепки лицо, отчетливо сохранившее
черты молодого Коли Пучкова. Он был одним из тех, кто делал историю.
«Ой да бросьте вы!» — слышу голос Пучкова.
Для людей — не для вождей Кому-то это было нужно. Не вождей имею в
виду, хотя и вождей — тоже. Как-то все совпало — диковинная игра
легла на народный характер, в послевоенном 46-м страна влюбилась
сразу, через восемь лет поехали на чемпионат мира, после чего
«канадской» игру называть перестали, а хоккей советский стал
стратегическим продуктом, «брендом», как бы сейчас сказали. Раньше
спутника, целины и прочих сомнительных и бесспорных завоеваний
развитого социализма. Загадка, неразгадываемая в принципе, хотя
многие пытались и пытаются.
Поехали в 54-м, через год после смерти «отца народов». Ни раньше, ни
позже. Уже был опыт участия в летней Олимпиаде, но к чемпионатам
мира примеривались осторожно — не дай бог опозориться.
— Конечно, в ЦК партии требовали гарантий. Не на уровне «только
попробуйте проиграть!» (не надо этих людей дураками считать), но
весьма определенных. В 53-м их, вероятно, дать не могли («то, что вы
стараться будете, мы знаем, но…»), и в качестве пробного шара
отправили нас на Всемирные студенческие игры в Австрию. Победили —
«теперь можно».
Мы меньше всего думали о какой-то «предоттепельной» атмосфере. Мы не
отслеживали процессы — мы жили и играли в хоккей. Большой спорт —
настолько тяжелый род деятельности, что он забирает многое. Конечно,
он насквозь идеологизирован. Спортивная элита зависит от властей
предержащих. Власть и требует, и поддерживает, морально и
материально.
Идеология воспринималась совершенно естественно, мы были так
воспитаны — определенным обществом и на определенных идеалах. Это
очень серьезная составляющая спортивных успехов того, да и не только
того, времени.
И в 50-е были люди, думающие по-другому. Но только не в нашей среде.
Патриотизм был абсолютный и ничем не замутненный. «Отпор проискам»
могли дать запросто и от души. Мы, мол, лучше знаем, где живем и
какую страну представляем.
Конечно, вожди к прогрессу хоккея руку приложили. Еще Ворошилов,
впервые побывав на матче, сразу сказал, что эта игра — для нас.
Сталин? На хоккее?! Как Брежнев? Да вы что? Это другого масштаба
личность.
Вот Василий Сталин хоккей любил, и не только хоккей. У него восемь
команд ВВС были чемпионами страны. А насчет отца — не знаю, не
общался. Правда, проигрывали как-то в футбол «Спартаку». В перерыве
Василия Сталина вызвали к прямому проводу. Нам на поле уже выходить,
и тут он сообщает, что «сам» интересовался. «Проигрываете?
Нехорошо…». Думаю, что блефовал Василий Иосифович. С чего это «сам»
нашей отнюдь не выдающейся командой будет интересоваться?
Мы для людей играли, а не для вождей.
Чем брали? В Стокгольм, вполне буржуазный и вполне настороженный,
приехали люди, не очень броско и примерно одинаково одетые (они и
женам поначалу привозили одинаковые кофточки). Приехали оттуда,
из-за «железного занавеса». Через пару матчей в лицо знали не только
Всеволода Боброва. К концу чемпионата знали практически всех — и
Хлыстова, и Гурышева, и Кучевского, и Бабича. И, конечно, Пучкова, в
одночасье превратившегося из дублера Григория Мкртычяна в звезду
мирового уровня. Они играли в какой-то другой хоккей. Потрясение
было сильным.
Если бы мировая хоккейная общественность знала, в чем они играют и
каков уровень их защитного снаряжения, это тоже было бы мировой
сенсацией. У Николая Пучкова, к примеру, были коньки «английский
спорт» едва ли не дореволюционного образца, ловушка, перешитая из
обыкновенной перчатки, и неподъемная клюшка. Все — отечественного
производства, как-то переделанное и подогнанное.
Они заплатили высокую цену за первый и последующие триумфы. Их и
так-то осталось меньше, чем пальцев на одной руке, — Жибуртович,
Шувалов, Комаров, Пучков. Из семнадцати ребят. Фронтовые аналогии
уместны.
Кстати о пальцах. Перебитые и переломанные, они у Пучкова в обратную
сторону гнутся так же, как вовнутрь. Зрелище не для слабонервных.
— Вы так можете?
Помилуйте, Николай Георгиевич…
— Да при чем тут экипировка? Ну конечно, из другого века. Но у нас
были свитера с буквами «СССР» на груди, сердце, душа и преданность
делу. От травм не защищало. Но с этим побеждали.
Вышедшие из русского хоккея, мы еще долго катались лучше всех. От
футбола и других игровых видов в хоккей с шайбой привнесли игроцкое
мышление, в чем нам тоже долго не было равных. И, может быть,
основное — коллективизм и импровизация, самым великим мастером
которой был Бобров.
Он как бы перешагивал обычные комбинационные ходы. Это «сокращение»
вполне нормально для гениального человека, так во всех областях, не
только в спорте. А еще — чувствительность рук, он шайбу «видел»
кончиками пальцев. Вот сейчас, спустя полвека, много чего в игре
освоено, и сравнивать хоккеистов из разных эпох нельзя. Но… Бобров
остается непревзойденным по гармонии необходимого.
И, конечно, авторитет. Факт известный — это он настоял на том, чтобы
команду в Стокгольм повезли Чернышев и Егоров, но только не Тарасов.
И в решающий момент накануне встречи с канадцами именно Бобров на
тренерском совете прекратил всякие словопрения о том, что надо-де
поберечь силы на переигровку со шведами (было мнение, что канадцам
все равно уступим): «Завтра обыграем». И точка.
«Вы не понимаете…»
С хозяевами играли в годовщину смерти Сталина, в сплошной снегопад
на том же открытом королевском стадионе, «снежная битва» завершилась
ничьей — 1:1; осталось только выиграть у канадцев, выносивших всех
подчистую. Шведы болели, естественно, за них, но 7 марта все русским
простили. За игру.
Скандинавы острее других почувствовали, что в хоккее наступила новая
эпоха (до родоначальников еще лет двадцать доходило). В Швеции и
сейчас интерес к «русскому чуду» не иссякает, фильмов снято едва ли
не больше, чем у нас. Один недавно Пучкову привезли, там ЧМ-54 — в
контексте эпохи. Переводчик ему не нужен — шведский (и английский
еще с 50-х) знает прекрасно, семь лет в Швеции (и два года в
Финляндии) проработал.
Именно там оказался востребованным в новые времена. Начав сначала
тогда, когда все обычно заканчивают, — в 60. В 70 начал снова —
вернувшись теперь уже в российский хоккей.
— Мы не боялись незнакомых соперников. Но чувство неизведанного и
непонятного конечно же присутствовало. Мы не представляли, что это
такое — чемпионат мира. Он оказался… ну, обыкновеннее, что ли.
Радость на фоне полнейшего опустошения — вот что было после победы.
Не знаю, как мои товарищи, но я чувствовал себя именно так.
Позже узнали, что сборная Канады, в матче с нами ничем особо не
удивившая (мы же лапки заранее не поднимали, как это случалось почти
со всеми), была любительским клубом «Линдхарст моторз». Правда,
сильнейшим в стране. И канадцы есть канадцы — люди с хоккейной
историей. У нас она была на порядок меньше. Что касается
«любительства», то мы, пожалуй, по отношению к тем же шведам могли
больше зваться профессионалами. Но не до конца, естественно. Мало
кто знает, что, к примеру, даже в нашей армейской команде мы в
течение двух лет изучали автодело, сдавали на профессиональные
права. И о настоящем профессионализме в его энхаэловском понимании,
естественно, и не подозревали.
Вы не понимаете, какими мы были, вы просто не можете этого понять.
Мы были — разные. Были и совсем простые ребята. Простые — но не
простенькие и не пустые, потому что за душой что-то стояло.
…Если бы я не знал, что он коренной москвич, я бы считал его
коренным ленинградцем (в Питер он переехал в начале 60-х по
завершении карьеры игрока).
Если бы я не знал, что он человек хоккея и рабочая косточка, я бы
считал его потомственным дворянином.
Если бы я не знал, что он коммунист по убеждениям, то считал бы его
истинным христианином.
У него нет никаких иллюзий ни по поводу прошлого, ни по поводу
настоящего, но он абсолютный идеалист, если по Достоевскому — князь
Мышкин, всю свою жизнь следующий абсолютно недостижимому идеалу.
Неистовый Пучков игрокам говорит «вы», равнодушен к советской песне
(предпочитает Баха и вообще классику), уважает европейский порядок и
ненавидит российскую необузданность; верит в Христа как творца
великой идеи и Церковь как институт не принимает Может, не будь он
таким, они бы действительно ничего не выиграли. Это вообще была бы
другая страна и другой хоккей.
Великий вратарь